Skip to content
(комплект

Люди, годы, жизнь (комплект из 3 книг) Илья Эренбург

У нас вы можете скачать книгу Люди, годы, жизнь (комплект из 3 книг) Илья Эренбург в fb2, txt, PDF, EPUB, doc, rtf, jar, djvu, lrf!

Он пришел ко мне неожиданно, и я запомнил его первые слова: Несколько раз в жизни меня представляли писателям , к книгам которых я относился с благоговением: Но дважды я волновался, как заочно влюбленный, встретивший наконец предмет своей любви,— так было с Бабелем , а десять лет спустя — с Хэмингуэем.

Бабель сразу повёл меня в пивную. Войдя в темную, набитую людьми комнату, я обомлел. Здесь собирались мелкие спекулянты, воры-рецидивисты, извозчики, подмосковные огородники, опустившиеся представители старой интеллигенции.

Кто-то кричал, что изобрели "эликсир вечной жизни", это свинство, потому что он стоит баснословно дорого, значит, всех пересидят подлецы. Сначала на крикуна не обращали внимания, потом сосед ударил его бутылкой по голове. В другом углу началась драка из-за девушки. По лицу кудрявого паренька текла кровь. К нашему столику подсел старичок, чрезвычайно вежливый; он рассказывал Бабелю , как его зять хотел вчера прирезать жену, "а Верочка, знаете, и не сморгнула, только говорит: Он рассказал в очерке "Начало", как, приехав впервые в Петербург ему тогда было двадцать два года , снял комнату в квартире инженера.

Поглядев внимательно на нового жильца, инженер приказал запереть на ключ дверь из комнаты Бабеля в столовую, а из передней убрать пальто и калоши. Двадцать лет спустя Бабель поселился в квартире старой француженки в парижском предместье Нейи ; хозяйка запирала его на ночь — боялась, что он её зарежет.

А ничего страшного в облике Исаака Эммануиловича не было; просто он многих озадачивал: Бог его знает, что за человек и чем он занимается Майкл Голд, который познакомился с Бабелем в Париже в году, писал: Вероятно, главную роль в создании такого образа играли очки, которые в " Конармии " приняли угрожающие размеры "Шлют вас, не спросись, а тут режут за очки", "Жалеете вы, очкастые, нашего брата, как кошка мышку", "Аннулировал ты коня, четырехглазый"..

Он был невысокого роста, коренастый. В одном из рассказов " Конармии ", говоря о галицийских евреях , он противопоставляет им одесситов, "жовиальных, пузатых, пузырящихся, как дешевое вино",— грузчиков, биндюжников, балагул, налетчиков вроде знаменитого Мишки Япончика прототипа Бени Крика. Эпитет "жовиальный" — галлицизм, по-русски говорят: Исаак Эммануилович, несмотря на очки, напоминал скорее жовиального одессита, хлебнувшего в жизни горя, чем сельского учителя.

Очки не могли скрыть его необычайно выразительных глаз, то лукавых, то печальных. Большую роль играл и нос — неутомимо любопытный. Бабелю хотелось все знать: Может быть, ему самому было скучно всё это описывать?.. Он любил поэзию и дружил с поэтами, никак на него не похожими: А литературной среды не выносил: Он мог часами слушать рассказы о чужой любви, счастливой или несчастной. Он как-то располагал собеседника к исповеди; вероятно, люди чувствовали, что Бабель не просто слушает, а переживает.

Некоторые его вещи — рассказы от первого лица, хоти в них чужие жизни например, "Мой первый гонорар" , другие, напротив, под маской повествования о вымышленных героях раскрывают страницы биографии автора "Нефть".

В коротенькой автобиографии Бабель рассказывал, что в году А. Горький "отправил" его "в люди". За это время я был солдатом на румынском фронте, потом служил в чека , в Наркомпросе, в продовольственных экспедициях года, в Северной армии против Юденича , в Первой Конной армии, в Одесском губкоме, был выпускающим в 7-й советской типографии в Одессе , был репортером в Петербурге и в Тифлисе и проч. Действительно семь лет, о которых упоминает Бабель , дали ему многое; но он был "в людях" и до года, оставался "в людях" и после того, как стал известным писателем: В годы отрочества, ранней юности Бабель встречал героев своих Одесских рассказов — налетчиков и барышников, близоруких мечтателей и романтических жуликов.

Куда бы он ни попадал, он сразу чувствовал себя дома, входил в чужую жизнь. Он пробыл недолго в Марселе ; но, когда он рассказывал о марсельской жизни, это не было впечатлениями туриста,— говорил о гангстерах, о муниципальных выборах , о забастовке в порту, о какой-то стареющей женщине, кажется прачке, которая, получив неожиданно большое наследство, отравилась газом.

Однако даже в любимой им Франции он тосковал о родине. Он писал в октябре года из Марселя: Я отравлен Россией , скучаю по ней , только о России и думаю". В другом письме И. Лифшицу, старому своему другу, он писал из Парижа: В двадцатые годы у нас в газетах часто можно было увидеть термин "ножницы"; речь шла не о портновском инструменте, а о растущем расхождении между ценой хлеба и ценой ситца или сапог.

Я сейчас думаю о других "ножницах": Мы часто об этом говорили с Бабелем. Любя страстно жизнь, ежеминутно в ней участвуя, Исаак Эммануилович был с детских лет предан искусству. А Бабель и воюя знал, что должен будет претворить действительность в произведение искусства.

Рукописи неопубликованных произведений Бабеля исчезли в ведомстве Берии. Гехта напомнили мне о замечательном рассказе Исаака Эммануиловича "У Троицы". Бабель мне его прочитал весной года; это История гибели многих иллюзий, История горькая и мудрая. Пропали рукописи рассказов, прокали и главы начатого романа. Тщетно искала их вдова Исаака Эммануиловича, Антонина Николаевна.

Чудом сохранился дневник Бабеля , который он вёл в году, находясь в рядах Первой Конной: Дневник очень интересен — он не только показывает, как работал Бабель , но и помогает разобраться в психологии творчества. Как явствует из дневника, Бабель жил жизнью своих боевых товарищей — победами и поражениями, отношением бойцов к населению и населения к бойцам, его потрясали великодушие, насилие, боевая выручка, погромы , смерти. Однако через весь дневник проходят настойчивые напоминания: Он загорался от стихотворной строки, от холста, от цвета неба, от зрелища человеческой красоты.

Его дневник не относится к тем дневникам, которые рассчитаны на опубликование,— Бабель откровенно беседовал с собой. Вот почему, говоря о поэтичности Бабеля , я начну с записей в дневнике. Величественные зеленые дубы, грабы, много сосны, верба — величественное и кроткое дерево, дождь в лесу, размытые дороги, ясень". Хмель, смеющаяся дочка, молчаливый богатый крестьянин, яичница на масле, молоко, белый хлеб, чревоугодие, солнце, чистота". Мурильо, святые упитанные иезуиты , бородатый еврейчик, лавочка, сломанная рака, фигура св.

О своем отношении к искусству Бабель рассказал в новелле "Ди Грассо". В Одессу приезжает актер из Сицилии. Он играет условно, может быть чрезмерно, но сила искусства такова, что злые становятся добрыми; жена барышника, выходя из театра, упрекает пристыженного мужа: Я помню появление " Конармии ". Все были потрясены силой фантазии; говорили даже о фантастике.

А между тем Бабель описал то, что видел. Об этом свидетельствует тетрадка, побывавшая в походе и пережившая автора Вот рассказ "Начальник конзапаса". Далее Дьяков говорит крестьянину, что за коня он получит пятнадцать тысяч, а если бы конь был повеселее, то двадцать: А вот запись в дневнике 13 июля года: Ежели поднимется, значит, это лошадь".

Рассказ "Гедали"; в нём автор встречает старого еврея -старьевщика, который печально излагает свою философию: Вы стреляете потому, что вы революция. А революция — это же удовольствие. И удовольствие не любит в доме сирот. Хорошие дела делает хороший человек И я хочу Интернационала добрых людей, я хочу, чтобы каждую душу взяли на учет и дали бы ей паек по первой категории". Лавка Гедали описана так: Ты увидел бы в этой лавке древностей золоченые туфли и корабельные канаты, старинный компас и чучело орла, охотничий винчестер с выгравированной датой "" и сломанную кастрюлю".

Запись в дневнике 3 июля года: Невообразимая лавка — Диккенс , метлы и золотые туфли. В дневнике есть и Прищепа, и городок Берестечко , и найденное там французское письмо, и убийство пленных, и "пешка" в боях за Лешков, и речь комдива о Втором конгрессе Коминтерна , и "бешеный холуй Левка", и дом ксендза Тузинкевича, и много других персонажей, эпизодов, картин, перешедших потом в " Конармию ".

Но рассказы не похожи на дневник. В тетрадке Бабель описывал все, как было. Бабель в дневнике спрашивал себя: А книга не такова: Правда , некоторые говорили, что Бабель оклеветал красных кавалеристов. Горький заступился за " Конармию " и написал, что Бабель "украсил" казаков Первой Конной "лучше, правдивее, чем Гоголь запорожцев". Слово "украсить", вырванное мною из текста, да и сравнение с "Тарасом Бульбой" могут сбить с толку. Притом язык " Конармии " цветист, гиперболичен.

Акакий Акакиевич скромненько, но с ужасающей властностью затер Грицка Бабель , однако, не "украсил" героев " Конармии ", он раскрыл их внутренний мир. Он оставил в стороне не только будни армии, но и многие поступки, доводившие его в своё время до отчаяния; он как бы осветил прожектором один час, одну минуту, когда человек раскрывается.

Именно поэтому я всегда считал Исаака Эммануиловича поэтом. В году " Новый мир " напечатал ряд писем зарубежных писателей , главным образом немецких,— ответы на анкету о советской литературе. В большинстве писем на первом месте стояло имя Бабеля. А Исаак Эммануилович критиковал себя со взыскательностью большого художника. Он часто говорил мне, что писал чересчур цветисто, ищет простоты, хочет освободиться от нагромождения образов.

Как-то в начале тридцатых годов он признался, что Гоголь "Шинели" теперь ему ближе, чем Гоголь ранних рассказов. Я как-то пришел к нему, он сидел голый: Он не ел мороженого, он писал. Приехав в Париж , он и там работал с утра до ночи: Повсюду он находил для работы никому не ведомые норы. Этот на редкость "жовиальный" человек трудился, как монах-отшельннк. Когда в конце — в начале года я писал "День второй", Бабель чуть ли не каждый день приходил ко мне. Я читал ему написанные главы, он одобрял или возражал — моя книга его заинтересовала, а другом он был верным.

Он любил прятаться, не говорил, куда идёт; его дни напоминали ходы крота. В году я писал об Исааке Эммануиловиче: Как-то он шёл ко мне. Его маленькая дочка спросила: Осьминог , спасаясь, выпускает чернила: Я написал это в Париже в самом начале года, и мне страшно переписывать теперь эти строки: По совету Горького Бабель не печатал своих произведений в течение семи лет: Потом одна за другой появились " Конармия ", " Одесские рассказы ", " История моей голубятни", пьеса "Закат".

И снова Бабель почти замолк, редко публикуя маленькие Правда , замечательные рассказы. Одной из излюбленных тем критиков стало "молчание Бабеля ". На Первом съезде советских писателей я выступил против такого рода нападок и сказал, что слониха вынашивает детей дольше, чем крольчиха; с крольчихой я сравнил себя, со слонихой — Бабеля. А Исаак Эммануилович в своей речи, подтрунивая над собой, сказал, что он преуспевает в новом жанре молчании. Ему, однако, было невесело. С каждым днём он становился все требовательнее к себе.

Я гордился его дружбой. Хотя он был на три года моложе меня, я часто обращался к нему за советом и шутя называл его "мудрым ребе". Я всего два раза разговаривал с А. Горьким о литературе , и оба раза он с нежностью, с доверием говорил о работе Бабеля ; мне это было приятно, как будто он похвалил меня Я радовался, что Ромен Роллан в письме о "Дне втором" восторженно отозвался о " Конармии ".

Я любил Исаака Эммануиловича, любил и люблю книги Бабеля Бабель не только внешностью мало напоминал писателя, он и жил иначе: Он обходился даже без письменного стола — писал на кухонном столе, а в Молоденове, где он снимал комнату в домике деревенского сапожника Ивана Карповича,— на верстаке.

Первая жена Бабеля , Евгения Борисовна, выросла в буржуазной семье, ей нелегко было привыкнуть к причудам Исаака Эммануиловича. Он, например, приводил в комнату, где они жили, бывших однополчан и объявлял: Он умел быть естественным с разными людьми, помогали ему в этом и такт художника и культура.

Я видел, как он разговаривал с парижскими снобами, ставя их на место, с русскими крестьянами, с Генрихом Манном или с Барбюсом. В году в Париже собрался Конгресс писателей в защиту культуры.

Приехала советская делегация; среди неё не оказалось Бабеля. Французские писатели , инициаторы конгресса, обратились в наше посольство с просьбой включить автора " Конармии " и Пастернака в состав советской делегации.

Бабель приехал с опозданием — кажется, на второй или на третий день. Он должен был сразу выступить. Усмехаясь, он успокоил меня: Вот как я описал в " Известиях " выступление Исаака Эммануиловича: Люди смеялись, и в то же время они понимали, что под видом весёлых историй идёт речь о сущности наших людей и нашей культуры: Но ему этого мало.

Он хочет теперь, чтобы про него писали стихи Любил животных, особенно лошадей; писал о своем боевом друге Хлебникове: Мы оба смотрели на мир, как на луг в мае, как на луг, по которому ходят женщины и кони". Жизнь для него оказалась не майской лужайкой Однако до конца он сохранил верность идеалам справедливости, интернационализма, человечности. Революцию он понял и принял как залог будущего счастья. Один из лучших рассказов тридцатых годов "Карл-Янкель" — кончается словами: Не может быть, чтобы ты не был счастливее меня В конце года я приехал из Испании , прямо из-под Теруэля , в Москву.

Когда я дойду до рассказа о тех днях, читатель поймет, как мне было важно повидать сразу Бабеля. Он мне рассказал однажды, как был на фабрике, где изъятые книги шли на изготовление бумаги; это была очень смешная и очень страшная История. В другой раз он рассказал мне о детдомах, куда попадают сироты живых родителей. Невыразимо грустным было наше расставание в мае года Бабель всегда с нежностью говорил о родной Одессе.

После смерти Багрицкого , в году, Исаак Эммануилович писал: Пора бросить чужие города, согласились мы с ним, пора вернуться домой, в Одессу , снять домик на Ближних Мельницах, сочинять там Истории , стариться Мы видели себя стариками, лукавыми, жирными стариками, греющимися на одесском солнце, у моря — на бульваре, и провожающими женщин долгим взглядом Желания наши не осуществились.

Багрицкий умер в 38 лет, не сделав и малой части того, что мог. Пусть добьется он того, чтобы эти бессмысленные преступления природы не повторялись больше". Природу мы порой в сердцах называем слепой.

Бывают слепыми и люди Незадолго до ареста он писал своей приятельнице, которая сняла для него домик в Одессе: Бабеля арестовали весной года. Узнал я об этом с опозданием — был во Франции. Шли мобилизованные, дамы гуляли с противогазами, окна оклеивали бумажками. А я думал о том, что потерял человека, который помогал мне шагать не по майскому лугу, а по очень трудной дороге жизни.

Нас роднило понимание долга писателя, восприятие века: В конце года, может быть в тот самый час, когда человек со смешным именем Карла-Янкеля и его сверстники — Иваны, Петры, Николы, Ованесы, Абдуллы — весёлой ватагой выходили из университетских аудиторий, прокурор сообщил мне о посмертной реабилитации Исаака Эммануиловича. Вспоминая рассказ Бабеля , я смутно подумал: Возможно, эта читательница права: А жизнь — лес, и в книге о прожитых годах невозможно соблюсти стройность повествования.

Я писал о Проточном переулке — и сразу перехожу к Пенмарку во французском округе Финистер. Ничего не поделаешь с семнадцати лет я начал бродяжничать, годы и годы ночевал в случайных номерах замызганных гостиниц, часто менял адреса, трясся в зеленых прокопченных вагонах, отдыхал на палубах, спал в самолётах, сотни километров исходил пешком, причём никогда не чувствовал себя туристом, да и не затем колесил по миру, чтобы набрать материал для очередной книги; ездил по доброй воле, ездил и потому, что посылали, с деньгами и без денег: Наверно, это — свойство натуры: Но я обещал рассказать про свой путь, а жизнь складывается не только из исторических событий; порой незначительное происшествие, деталь быта, случайная встреча врезаются в память и многое предопределяют.

Пенмарк — небольшой городок на одном из западных мысов Европы ; его жители занимаются рыбным промыслом — ловят сардину; женщины работают на консервных фабриках, Пенмарк пропах рыбой, ею пахнут люди, одежда, кровати, подушки. Когда я впервые увидал этот городок, меня поразило беспокойство и природы и людей.

Нигде я не слышал такого яростного моря, оно стучалось в каменные ворота земли. Ветер сбивал с ног; и ни одно дерево не смягчало картины — камни, камни, а между ними белые кубики консервных фабрик. На площади стояли рыбаки в красных брезентовых костюмах.

В порту торчали голые мачты, похожие на лес зимой. Женщины были одеты в длинные черные платья, высокие белые чепчики походили на митры ; их можно было увидеть издали, как маленькие маяки. Ворота фабрик были заперты. Уже не первый день рыбаки бастовали. Их требования могли удивить человека, незнакомого с ловом сардины: Сардину ловят только в летние месяцы, когда она стаями подымается в верхние слои воды, идёт недалеко от берега.

Рыбаки должны летом накопить деньги на зиму. Фабриканты консервов были объединены в союз и не хотели пойти на соглашение с рыбаками, говорили, что фабрики недостаточно оборудованы; на самом деле они боялись, что цены на консервы могут упасть. Я присматривался к жизни людей, она была трудной.

Крупная рыба часто рвала тонкие голубые сети. Хотя французские сардины считались лучшими в мире и составляли предмет экспорта, фабрики были действительно плохо оборудованы, труд оплачивался низко.

Приезжавшие в Бретань художники любили писать женщин Пенмарка , их привлекали старинная одежда, чепцы, красота лиц; а руки у работниц были красные, разъеденные солью.

Один парусник пришел в порт с хорошим уловом. Мокрые, продрогшие люди радовались. Сардину, однако, отказались взять. Напрасно рыбаки уговаривали, настаивали, ругались. В другом порту — Одьерне — была фабрика, не входившая в объединение предпринимателей, рыбаки решили попытать счастье, хотя ветер крепчал, начинался шторм.

Оставшиеся на берегу угрюмо говорили: У них большие семьи Но есть и другое голодные дети. Одна из трагедий нашей эпохи в этом противоречии между взлетом человеческого гения и древней, звериной нуждой. Женщины, стоявшие на берегу, видели, как высокая волна опрокинула лодку.

Хозяев не было,— вероятно, они отдыхали на курорте. Перепуганные управляющие кинулись к телефонам , умоляли прислать отряд жандармов. Наутро парусники вышли в море; женщины аккуратно отрезали сардинам головы или укладывали рыбу в жестянки. Ничего, таким образом, не произошло. Почему же мне это запомнилось? О том, что сытый голодного не разумеет, я знал и раньше — не только из книг, по своему опыту. Да и жизнь рыбаков Пенмарка не могла меня удивить, я давно пригляделся к человеческой бедности.

Рыбаки Пенмарка ежедневно вступали в поединок с океаном. На кладбище я видел немало крестов над пустыми могилами, к ним приходили вдовы погибших в море. Борьба человека с природой всегда приподымает, и кажется, нет мифа прекраснее, чем миф о Прометее. Незадолго до моего приезда в Пенмарк молодой американский летчик Линдберг первым перелетел через Атлантический океан , и я видел в рыбацких домах его портреты, вырезанные из газет.

В детстве я увлекался книжкой о "Фрамс" Нансена и потом, в течение моей жизни, пережил события, большие или меньшие, потрясавшие воображение всех: Блерио перелетел через Ла-Манш , русские моряки спасали жителей Мессины во время землетрясения, Кальмет нашёл антитуберкулезную прививку, ледокол " Красин " спас полярную экспедицию Нобиле , погиб Амундсен , челюскинцы удержались на льдине, советские лётчики прилетели в Америку через Северный полюс , Флеминг открыл пенициллин , англичане взобрались на верхушку Эвереста , норвежцы на плоту доплыли до Полинезии , советский спутник закружился вокруг Земли , и, наконец, мир, восхищенный, замер — впервые человек, Юрий Гагарин , заглянул в космос.

Рядом с этими событиями, потрясающими воображение, обыкновенные люди днём и ночью борются против слепой природы — рыбаки и врачи, горняки и лётчики гражданского флота. В году я увидел в Швеции слепого инженера-физика Далена. Он работал над освещением маяков и ослеп при одном из испытаний, отдал свои глаза для того, чтобы другие видели — капитаны судов, лоцманы, рыбаки.

А в Пенмарке я увидел другое Есть подвиги, и есть барыши,— вот что невыносимо! Есть люди, готовые послать на смерть не только трёх бретонских рыбаков, но и весь "мыслящий тростник" только для того, чтобы не упали цены на сардины, на нефть или на уран.

Может быть, я отвлекся от повествования, но, как я сказал, ничего в Пенмарке не приключилось. Об инциденте была крохотная заметка в одной газете. Рыбаки продолжали закидывать сети.

Акционеры консервных фабрик получали дивиденды. Сэр Генри Детердинг , который не мог простить Советскому Союзу национализацию нефтяных промыслов, добился разрыва дипломатических отношений между Великобританией и СССР. Андре Ситроен торжественно объявил, что его заводы выпускают тысячу автомобилей в день. В Варшаве белый эмигрант застрелил советского посла Войкова. На экранах Парижа появился первый говорящий фильм, кажется "Дон-Жуан".

В Берлине состоялся митинг сторонников Гитлера ; хотя Германия переживала период благоденствия, ораторы говорили о "жизненном пространстве на Востоке". В Москве рапповцы повторяли: Впрочем, тогда все ограничивалось статьями.. Зимой я снова поехал в Пенмарк с Моголи Надем , который мечтал сделать фильм о сардинах и о людях, бездушных дельцах; он говорил, что у него на примете левый меценат.

Рыбаки рассказывали нам о фабрикантах, о штормах. Рыбачки, укачивая детей, пели печальные песни. Мецената Моголи Надь не нашёл и фильма не сделал. А я, вернувшись из Пенмарка , писал: В этом году исполнится десять лет со дня окончания мировой войны. Если ничего не изменится, через десять лет мы увидим новую войну, куда более ужасную". Не знаю, почему я назвал эту цифру, а ошибся я всего на полтора года Петрова сохранился план задуманной им книги "Мой друг Ильф ". В пятой главе этого плана я нашёл такие строки: Единственный человек, который прислал мне письмо, был Ильф.

Вообще стиль того времени был такой: Эренбург привёз из Парижа отрывки из фильмов группы "Авангард" — замедленная съемка. При этом жили очень бедно". Приведенные строки относятся, видимо, к году, когда я показывал в Москве отрывки из французских фильмов, которые мне дали Абель Ганс , Рене Клер , Фейдер, Эпштейн , Ренуар , Кирсанов.

Я тогда ещё не был знаком с Ильфом и Петровым , но, как они, увлекался кино, лаже написал брошюру "Материализация фантастики"; немецкие фильмы вроде "Доктора Калигари" мне, однако, не нравились, я восхищался Чаплином , Гриффитом , Эйзенштейном , Рене Клером.

Год спустя мне пришлось ближе ознакомиться с "материализацией фантастики", вернее сказать — с фантастикой материализации. В Германии переводы моих книг выпускало издательство " Малик ферлаг".

Он всегда приходил на выручку советским писателям , которые оказывались за границей без денег. В году Маяковский писал из Берлина: Пабст был австрийцем, его никогда не увлекало экспрессионистическое нагромождение ужасов, или, как мы тогда говорили, "страсти-мордасти".

Я знал его картину "Безрадостная улица" — о разоре послевоенных лет, она мне понравилась, и я обрадовался предложению " Уфы ". Вскоре Пабст попросил меня приехать в Берлин , где происходили съемки. Успех " Броненосца "Потемкин " заставил призадуматься многих кинопродюсеров.

Публика охладела к зловещим гримасам различных "докторов". Ковбои тоже успели надоесть. Русская революция манила своей экзотичностью. Пабст решил приправить интригу моего романа живописными сценами: Зная, что сценарий, состряпанный кем-то наскоро, изобилует нелепостями, немцы с присушим им педантизмом всё же стремились к правдоподобности деталей, ходили в советское посольство и одновременно приглашали в качестве консультанта генерала Шкуро , выступавшего с труппой джигитов.

В павильоне кинофабрики я увидел улицы Феодосии с аркадами, русскую замызганную гостиницу, монмартрский кабак, кабинет модного французского адвоката, кресло великого князя, бутылки с водкой , статую Богоматери , нары ночлежки и много иной бутафории. Москва находилась в пятидесяти шагах от Парижа , между ними торчал крымский холм; белогвардейский притон был отделен от советского трибунала французским вагоном.

Фильм был немым, это позволило Пабсту набрать разноязычных актеров. Актриса никак не могла натурально заплакать. Завели патефон с каким-то весьма печальным романсом.

Отвернувшись, Эдит Жеан настраивалась на слезы,— может быть, вспоминала неудачную любовь, а может быть, думала о невыгодном ангажементе. Пабст в кожаной куртке напоминал командира батареи, он безжалостно браковал слезы Жанны: Наконец он довел актрису до слез вполне натуральных и, удовлетворенный, вынул из кармана бутерброд с ветчиной. Он представил меня кинозвезде; она улыбнулась: Конечно, я должен был, в свою очередь, её поздравить с первосортными слезами, но растерялся и неопределенно хмыкнул.

Вторая сцена связана с клопами. По замыслу Пабста , клопы должны были ползти по стене, а Халыбьев — их настигать и давить; причём клопов снимали крупным планом. Отдел заготовок " Уфы " доставил банку с чудесными клопами; однако насекомые оказались несообразительными — они то поспешно покидали поле съемки, то замирали, очевидно сжигаемые слишком ярким светом.

Распу тину , который играл Халыбьева , никак не удавалось их раздавить. Помощник режиссера сказал мне, что клоны влетят " Уфе " в копейку — на них потратили четыре часа. Третья сцена — кутеж белых офицеров.

Пабст пригласил на съемку бывших деникинцев. Они сберегли военную форму; трудно сказать, на что они рассчитывали — на реставрацию или на киносъемки. Сверкали погоны, высились лихие папахи, на рукавах красовались черепа "батальонов смерти". Я вспомнил Крым года, и мне стало не по себе. Восемьдесят белогвардейцев кутили в ресторане " Феодосия ".

Здесь были балалайки, цыганские романсы, водка , а в углу — полевой телефон. До меня доносились разговоры фигурантов: Я хочу, чтобы они напились до бесчувствия. Пусть думает, что она на пляже В перерыве я слышал, как один поручик рассказывал: Двести долларов подъемных и на дорогу Чтобы фигуранты лучше играли, Пабст пообещал вызвать их снова: Не скрою, мне было нелегко глядеть на эти съемки.

Я видел, как в парижских кабаре белые офицеры, развлекая кутил, пели, танцевали, ругались, плакали; видел в притонах Стамбула сотни русских проституток ; и вот эти офицеры, убежденные, что спасли свою воинскую честь от позора, радуются — им обещали, что через неделю они будут изображать большевиков Нет, лучше на такое не смотреть! Из актеров мне понравился Фриц Расп. Он выглядел доподлинным злодеем, и, когда он укусил руку девки, а потом положил на укушенное место вместо пластыря доллар, я забыл, что передо мною актер.

Вскоре Расп приехал в Париж: Пабст снимал уличные сцены. Зарядили дожди, съемки откладывались, и Расп бродил со мной по Парижу , катался на ярмарочных каруселях, танцевал до упаду с весёлыми модистками, мечтал на набережных Сены. Он играл негодяев, но сердце у него было нежное, даже сентиментальное, я его называл Жанной.

Мы встречались и позднее — в Берлине , в Париже. Когда в Германии пришел к власти Гитлер , Распу было нелегко. Я снова увидел его после долгого перерыва в году в Берлине.

Он рассказал, что жил в военные годы в восточном предместье. Там засели эсэсовцы , стреляли в советских солдат из окон. Я уже говорил, что Расп похож на классического убийцу. Когда наши части взяли квартал.

Распа спасли мои книги с надписями и фотографии, где мы были сняты вместе. Советский майор жал ему руку, принёс сласти его детям. Неожиданно в фантастику сценария вмешался вполне реалистический эпизод: Из-за кулис появился господин Гугенберг , новый король Германии , которому принадлежали сотни газет ; он ненавидел Штреземана , либерализм и голубок мира — предпочитал им кривого прусского Орла.

Новая дирекция предложила Пабсту изменить сценарий. Пабст пытался возражать, но с директором " Уфы " было куда труднее сговориться, чем с белыми фигурантами.

У меня есть друг, американский кинорежиссер Майльстоун , который в начале тридцатых годов поставил фильм по роману Ремарка " На Западе без перемен ". Он рассказывал мне, что во время съемок к нему пришел кинопродюсер Леммле и сказал: А Гугенберг стриг ежиком жесткие волосы и давал деньги на "Стальной шлем".

Хэмингуэй молча глядел на киноинсценировку романа "Про щ ай, оружие! Только когда на экране появились голуби — режиссер хотел показать, что война кончилась,— Хэмингуэй встал, сказал: Я был куда наивнее и не мог молча глядеть на экран: Я не хочу сейчас за щ и щ ать интригу моего романа, написанного в году,—в ней много натянутых положений. Я писал роман, не только вдохновившись Диккенсом , но прямо ему подражая конечно, тогда я этого не понимал. А эпоха была другая, нельзя писать о большевике , занимающемся подпольной работой в году, как о диккенсовском герое, которого сажали в долговую тюрьму, где он пил портер и шутил с тюремщиками.

Мой роман изобиловал сентиментализмом. Героя, большевика Андрея, занятого подпольной работой, обвинили в убийстве банкира Раймонда Нея. Андрей мог ответить, что провёл ночь, когда было совершено преступление, с племянницей банкира Жанной, которую полюбил. Герой этого не сделал и погиб. Жанна, бывшая прежде заурядной девушкой, многое поняла, для неё начиналась вторая жизнь — борьбы против мира лжи , денег, лицемерия, она уехала в Москву.

Так было написано в книге. На экране все выглядело иначе — от деталей до сути. В романе имелся, например, противный французский сыщик Гастон с провалившимся носом. На экране у сыщика орлиный нос и благородное сердце. Дело, однако, не в Гастоне. Пабст придумал счастливую развязку. В романе влюбленные идут по парижской улице мимо старой церкви. Жанна повела Андрея в церковь — там было темно, а ей хотелось поцеловать Андрея. Это, пожалуй, одна из самых реалистических сцен романа, в котором, как я говорил, много несуразностей.

На экране Жанна — верующая католичка, она ведет Андрея в церковь, чтобы помолиться Господу Богу , большевик становится на колени, и Богоматерь спасает его от гибели.

Они поженятся, и у них будут дети. Я протестовал, писал письма в редакцию. Герцфельде напечатал мой протест в виде брошюры, но это никак не могло потревожить ни прокатчиков, ни дирекцию " Уфы ". Одна девушка взяла у другой несколько книг и не вернула их. Я прочитала и так расстроилась, что бросила в Куру все книги Зрителям показали ещё один вариант: В фильме жизнь устроена хорошо,— следовательно, можно идти спать".

Я усмехаюсь, вспоминая гневные тирады неопытного автора. Все давно ушло в прошлое — и "Любовь Жанны Н ей ", и консорциум Гугенберга. Говорят, что счастливые концы связаны с оптимизмом; по-моему, они связаны с хорошим пищеварением, со спокойным сном, но не с философскими воззрениями. Мы прожили жизнь, которую нельзя назвать иначе как трагедийной. Попятно, когда люди, желающие усыпить миллионы своих граждан, требуют от писателя или кинорежиссера счастливой развязки.

Труднее понять такие требования, когда они исходят от сторонников великого исторического поворота. Можно терзаться, быть печальным и сохранять оптимизм. Можно быть и развеселым циником. В книге о моей жизни, о людях, которых я встретил, много грустных, подчас трагических развязок.

Это не болезненная фантазия любителя "черной литературы ", а минимальная порядочность свидетеля. Можно перекроить фильм, можно уговорить писателя переделать роман. А эпоху не перекрасишь: Домовладелец, желая дороже сдать мастерскую, провёл в дом электричество.

Съемщикам квартир предложили бесплатно установить электрическое освещение, почти все отказались: Конечно, ещё неприятнее контролёра была непрошеная гостьи История , и парижане радовались, что она убралась восвояси. Правда , прочитав в газете, что Бриан и американец Келлог подписали пакт, запрещающий навеки войны, они по привычке усмехнулись — всё-таки они были французами; но в душе они твердо верили, что, пока они живут, никакой войны не будет: Карикатуристы занялись новым премьером Тардье ; его легко было рисовать — он всегда держал в зубах длиннущий мундштук.

Морис Шевалье пел свои песенки. Газеты несколько месяцев подряд описывали, как ювелир Месторино убил маклера, а потом сжег его труп.

Сюрреалист Бюнюэль показал забавный фильм: Когда в парламенте обсуждали закон о ввозе нефти, один депутат саркастически сказал: Другой депутат прервал его: В очень старом фильме Рене Клера " Париж уснул" применен забавный приём — кино превращается в набор моментальных фотографий, комических с трагическим подтекстом: Таким уснувшим мне вспоминается Париж конца двадцатых годов.

Для меня это были тягучие, длинные годы. С деньгами было туго, приходилось жить наобум, не зная, что будет завтра. Вдруг прислали деньги из издательства " Земля и фабрика ", вдруг датская газета "Политикен" вздумала напечатать перевод "Треста Д.

Е", вдруг из Мексики пришел гонорар за " Хуренито ". Однако всё это мне казалось идиллией — я не голодал, как в предвоенные годы, и не ходил в лохмотьях. Друг Модильяни Зборовский устроил выставку её гуашей; Мак- Орлан написал предисловие к каталогу, Ирина училась, начала говорить по-французски, как парижанка, — картавила; приходя из школы в жаркий день, пила не воду, а белое вино; как-то я её увидел на террасе кафе "Капуляд" с девчонками и мальчишками; они о чём-то горячо спорили; я пошёл дальше, подумал: Жил я в комнате над мастерской я там с утра до вечера стучал: Однажды я увидел Поля Валери.

Это было в ресторане "У Венсена", который на вид напоминал рабочую харчевню, но славился отменной кухней. Поль Валери маленькими глоточками пил бордоское вино и нехотя одаривал собеседников печальными афоризмами.

В нём была внешняя светскость, за которой скрывались горечь, замкнутость. Мне кажется, что он родился не вовремя; талант у него был не меньший, чем у Малларме , но изменилась акустика А Поль Валери в то время, о котором я говорю, считал, что эпоха благоприятствует искусству: Беспорядок заставляет его мечтать о полиции или о смерти. Это два полюса, на которых человеку равно неуютно. Он ищет эпоху, где он чувствовал бы себя наиболее свободным и наиболее защищенным.

Между порядком и беспорядком существует очаровательный час; все то хорошее, что вытекает из организации прав и обязанностей, достигнуто. Можно наслаждаться первыми послаблениями системы".

Золотой сентябрь во Франции успел смениться ноябрьскими туманами. Поль Валери дожил до второй мировой войны и увидел, что можно оказаться и без свободы и без порядка. А был он создан для долгого солнечного дня, для лёгкого треска цикад, для гармонии. Меня представили Андре Жиду.

Незадолго перед этим я прочитал его книги о поездке в Африку , где он возмущался колониализмом. Теперь это азбучные истины , а тогда я восхитился его смелостью. Я заговорил об Африке. Он почему-то перевел разговор на отвлеченную тему, объяснял, что красота связана с этическими принципами. Рядом сидел предмет его любви — молодой спортсмен, кажется немец или голландец, с туповатым лицом, в коротких штанишках.

Во Франции выходило много развлекательных, легковесных книг. Моруа ввел новый жанр — романизированные биографии знаменитых людей. Литераторы начали изготовлять такие книги на конвейере, они сплетничали о любовных похождениях восьмидесятилетнего Гюго , рассказывали, что Вольтер спекулировал сахаром, а у Сент-Бёва была деспотическая мамаша.

Франсуа Мориак , к которому в году меня направил Франсис Жамм , писал хорошие романы о нехорошей жизни. Он католик , но в его книгах куда больше жестокой Правды , чем христианского сострадания. Жена, изменив нелюбимому мужу, попыталась его отравить; он выжил и, боясь огласки, замуровал свою супругу в самодельную тюрьму, где ей предстоит сойти с ума. Многочисленная семья ждет, когда же отдаст Богу душу богач адвокат, а он, старый, больной, живёт наперекор всему, его вдохновляет желание лишить своих наследников наследства.

Разбирая роман Мориака , критик Эдмон Жалу писал: Я часто думал, что старый мир, с его мастерством, с библиотеками и музеями, как герои Мориака , живёт одним: А прочитав статью в "Литгазете" или встретившись с рапповцами , я говорил себе, что есть люди, которые не хотят наследства, беспризорные, облеченные властью цензоров и прокуроров. Дюамель и Дюртен , побывав в Москве , написали о своей поездке книги умные, миролюбивые, даже, как теперь говорят, "прогрессивные".

Я бывал иногда у Дюртена ; он говорил о нашей стране приветливо, чуть снисходительно, пытаясь оправдать все, что ему не понравилось, не только особенностями русской Истории , но и загадочностью "славянской души". В Париж приехала из Ленинграда О. Как-то мы обедали втроем: Ольга Дмитриевна, Дюамель , я.

Дюамель дружески нам объяснял, что в итоге все образуется. Советская Россия , остепенившись, станет полуевропейским государством ; следует только переводить побольше французских книг. Почему-то он вспомнил "версты" в старых русских романах и сказал, что Французская революция дала миру метрическую систему, хорошо, что теперь и русские её приняли Когда Дюамель ушел, мы рассмеялись.

Нам нравились его книги, а рассмешила наивность: В редакции журнала " Монд " я встречал Барбюса. Он написал тогда книгу о Христе. Портрет на фоне времени RUR Найти похожее. Книга Избранные сочинения в 3х томах А. Толстой RUR Найти похожее. Книга Избранные сочинения в 3х томах И. Гете RUR Найти похожее. Книга Избранные сочинения в 3х томах М. Булгаков RUR Найти похожее. Илья Эренбург с фотоаппаратом. Полное собрание сочинений в пяти томах. Том 2 RUR Найти похожее.